- "Чурка с глазами", сказал ты про меня тогда, на шоссейке, - напомнил Барыкин сержанту Балахонову. - Может, я действительно как чурка тогда был. Все русские как русские, а я - как чурка. Подумал я, подумал и пошел обратно на фронт. Ну куда ж было деваться-то мне?

Вот тут Барыкин и принял, как говорят старухи, всю казнь господню. Шел он на фронт, а его не пускали. Говорил в сердцах постовому на шоссе:

- Ведь я не на свадьбу иду, на войну. Чего ты меня задерживаешь?

А постовой говорит:

- Мы на войну тоже не всех пускаем. Проверить тебя надо, что ты есть за человек и откуда...

Приблудился все-таки Барыкин к одной части, показал документы, объяснил, что, мол, так и так, из окружения, мол, с трудом вышел. Время было горячее, приняли его. Да так и остался тут.

Балахонов долго слушал его, потом признался:

- А я, знаешь, тоже тогда затосковал. "Почему, - думал я, - на него пулю пожалел? Казнить надо таких людей, которые с испугу могут все на свете продать". А ты, однако, вон, гляди, какой! Действуешь. Сердце просто радуется. Ведь ты кровью своей, как я понимаю, смываешь с себя пятно... Звать-то тебя как?

- Антон Иваныч.

- Ну, действуй, Антон Иваныч, на счастье, - сказал, протянув ему руку, сержант Афанасий Балахонов. - Желаю быть с тобой знакомый...

И Барыкин заметно повеселел от этих слов.

Он, оказывается, не от природы угрюмый и тихий. Он от смертной тоски своей, от пятна на совести стал угрюмым.

А на самом-то деле он веселый, Антон Барыкин.

Западный фронт, апрель 1942 г.